Доброго времени суток, уважаемые читатели! Мной уже написана одна статья о несуществующем населенном пункте в границах Кувандыкского городского округа, сегодня я пишу к ней продолжение.
Начав изучать творчество В. С. Маканина, нашего земляка, покинувшего этот свет 1 ноября 2017 года, я с удивлением обнаружила, что в его произведениях есть упоминания о родных местах: Орске, а также родине его деда по матери-хуторе Марченкове. В одной из своих повестей «Утрата»он довольно таки подробно описывает посещение заброшенного хутора. Есть и еще одна повесть Маканина — «Голубое и красное», в которой также автор через своего героя Ключарева-мальчика передает нам воспоминания об исчезнувшем небольшом поселении в уральских степях.
В данном случае в произведении описаны две бабушки Ключарева-мальчика: Матрена в красной косынке, живущая в маленькой уральской деревеньке и другая, бабка Наталья, в голубой косынке, родом из обедневших дворян. Обе бабки по-своему любят внука, пытаются завладеть его любовью. Как и многие произведения Маканина, повесть «Голубое и красное» имеет биографическую основу. Маленькая деревенька в степи — это хутор Марченков, вернее, урочище в границах Кувандыкского городского округа. А бабка Наталья из обедневших дворян… Возможно, так оно и было. В одном из своих интервью Маканин что-то говорил про голубую кровь со стороны отца, сам толком не зная своей родословной. Скорее всего — его предки однодворцы, а не дворяне, которые когда-то, может быть, и были приближены к привелигированному сословию, а потом лишились всех своих прав, став государственными крестьянами. В повести есть и некий вымысел: обедневшая дворянка бабка Наталья с Орловщины, а не из Пензенской губернии, откуда родом корни отца Маканина. Но все свое повествование о небольшой деревушке, я думаю, полностью основано на детских воспоминаниях автора, ведь не случайно в каждый свой приезд в Орск Владимир Семенович посещал и урочище Марченков.
Начну цитирование и вы убедитесь, что в «Голубом и красном» Владимир Семенович обессмертил родной уголок своего детства — небольшой исчезнувший хуторок в оренбургской степи.
Вот упоминание уральской деревни:
«Когда в то лето, в одно из послевоенных, маленького Витю-Андрея отвезли к бабушке Матрене в обычную уральскую деревню, чтобы подкормиться, стоял июнь. Время тут можно назвать точно, время школьных каникул: был синий ласковый, еще не выцветший уральский июнь…»
О том, что деревня эта маленькая:
«Узнать, большая ли эта деревня (в двадцать дворов) или же маленькая, он не умел, однако и не узнавая, чувствовал, что деревня мала: было мало детей, не было той скученности пацанов и девчонок, какая обычна для среды городской и даже поселковской. Дворы были отнесены далеко, и соответственно были далеко дети — лишь вдали мелькали их ситцевые рубашонки. И вот в долгом и, казалось, никак не кончающемся одиночестве он мог ходить теперь все расширяющимися кругами: рассматривая и узнавая выпавшую ему географию: тесноты не было — была свобода. Был спуск к речке по огородной тропе. Была полынь в рост человека — стояла серо-белыми островами. Была картошка, и были грядки».
О церкви в Ново — Покровке, Новопокровка эта на самом деле до сих пор существует недалеко от урочища:
«В деревне не было не только церкви, но и сельпо, уж очень была мала, — и то и другое находилось в Ново-Покровке, в пяти-шести километрах».
О жизни в деревне:
«Маленький Ключарев скучал по машинам — в деревне их не было, а все же одна грузовая, каким-то чудом возникшая, пролетев и проскочив махонькую деревню, оставила свой невеселый след: задавила кошку, которых было здесь неисчислимое множество».
Или вот еще:
«Они вдвоем шли по улице, белой и пыльной, к избе, где жила крестная…»
А вот открытым текстом упоминается Оренбуржье:
«— …Коз хотя бы держали. Пуховые платки хотя бы делали — ведь Оренбуржье! — говорила бабка Наталья с укором».
Речь в повести идет о 1947 годе, поэтому мы можем , ориентируясь на слова автора, подсчитать, что процесс распада деревеньки и начало умирания ее — 60-е годы приблизительно. Впрочем, это так и есть:
«А еще через десять лет, укрупнения ради, снесут эту вымороченную махонькую деревеньку, в числе других изб не станет и этой избы — исчезнут в известном смысле не только актеры, но и их, так сказать, сцена, их подмостки. Все в прошлом».
О переосмысленных корнях Ключарева-мальчика, ведь мы знаем, что предки Маканина по отцовской линии из Пензенской губернии:
«…она шептала ему, что ты, мол, золотой мой, мой серебряный, не думай, что Урал этот дымный и эта деревня — твоя родина, она твоя, но отчасти, отчасти! — родина же твоя исконная — Орловщина. «…Запомни, мой золотой. Вырастешь и вспомнишь слово бабки Натальи — Ор-лов-щи-на!» — вбивала она ему в сознание слово по слогам, еще и требовала: повтори».
Воспоминания Маканина об уральском ливне, переданные через переживания своего героя:
«Они уехали бы, но грянул уральский ливень. Для Южного Урала в полосе, граничащей со степями, не характерны две-три небольшие грозы в один день, напротив, три-четыре-пять дней подряд льет ливень, после чего стоит долгий жар и зной, вплоть до ливня следующего: природа отстрелялась — и отдых. Вот эти-то три-четыре-пять дней плюс время на поиск подводы, которая довезла бы старух с их чемоданчиками до станции по раскисшим дорогам, обернулись неделей (даже больше), что так запомнилась Ключареву».
О воспоминаниях Маканина о своем происхождении и отражение этой мысли в «Голубом и красном», здесь про обедневшее дворянство, на самом деле, однодворчество:
«— Да не владели мы поместьями! — вскрикивала Мари. — Мы всегда считались из обедневших, из выродившихся!»
О том, что скоро этой маленькой деревеньки не станет:
«Бабка Матрена тоже умерла через год и завещала, по-видимому тоже слегка спятив, чтобы ее любимого внука Виктора Ключарева похоронили рядом с ней, в уральской деревушке, на кладбище. Деревушку же через десять лет снесли, в связи с выморочностью, так что кладбище оказалось заброшенным и вмиг исчезнувшим в бурьяне, и, хотя Ключарев был жив и весьма подвижен, приехать и отыскать он не сумел, и потому в будущем у него было столь же мало шансов лежать рядом с этой бабкой, как и с той».
О разбушевавшейся грозе в деревне и впечатлениях Ключарева-мальчика:
«В темноте он мог теперь вполне оценить, как и чем отличалась гроза в деревне от грозы городской, — ночь была чернее, а чудовищные молнии были самые синие, даже и белые, они легко, просто распарывали небо: природа грохотала и сотрясалась вся целиком. Он стал, прижавшийся к полуразрушенной стене загона, стоял и ждал — чего? В промельк молнии на краткий миг вспухало черное поле огорода, и пятнами вспухали поодаль купы ив, и шумно, нескончаемо лил дождь, какого никогда не было».
Про смерть бабки Матрены, той,которая ассоциировалась у него с красным:
«Торговаться по слабости уже неспособная, она продала дом «на вымор», то есть доживала в нем сама, а ведь в поселке или в пригороде, сумей она выехать туда на торги, и хозяйство, и корова, и дом, хотя бы как сруб, стоили бы много дороже».
Вот опять упоминание Ново-Покровки, которая нынче находится в пределах Кувандыкского городского округа и находилась от Марченкова всего в 4-6 километрах:
«Бабка Матрена была уже в сильнейшем забытьи, когда те, кому она продала избу, пожелали въехать, так как бабка никак не умирала до зимы, хотя и обещала. С уральскими морозами, если нет крыши над головой, шутки плохи, — потому они въехали, а бабку Матрену отвезли в Ново-Покровку, где, кажется, она и умерла и была похоронена».
Воспоминания героя о детстве и лунной ночи в деревне:
«Его потянуло на улицу; старухам было не до него, и он, неокликнутый, вновь вышел в огород и уставился на луну: луна, в легких облаках, висела яркая в высоком небе, а низ картины занимали зубчики плетня, как бы вырезанные из черной бумаги. Мальчик взволновался: на частоколе плетня, на неподвижном и как бы вечном, плыли белесые облака, в центре же — тоже неподвижное — разместилось огромное и торжественное желтоватое око. Ощущение красоты и формы взволновало само по себе: оно было так же осязательно, как поверхность предмета, оно было явлено как звук или как запах, и, может быть, красота и форма говорили о желании, но о каком?.. Потрясенный новизной и возникшей тягой, мальчик глаз не сводил и лишь изредка, осторожничая, оглядывался на мокрую ботву и на черное поле огорода, чтобы, оторвавшись от их темной бесформенности, вновь бросить глаза вверх — к совершенству. Он чувствовал себя в полной безопасности рядом с этой грандиозной и торжественной красотой».
О проводах бабки Натальи и ее товарки Мари. Перед нами вновь встают подробности маленькой деревеньки-хуторка родом из детства писателя:
«— Далеко-то не везите — ему ж обратно идти. Петр, ссади его за деревней вмиг — понял?
— Ага! — откликнулся возница.
Лошадка сделала шаг, после чего телега, покачавшись туда-сюда, сдвинулась, заскрипела, уронив, быть может, ту каплю дегтя, — и тряско, потом легче, еще легче и совсем уже легко и быстро пошла. Бабка Наталья прижимала мальчика к себе и говорила: «Золотой мой, серебряный…» — последнее слово, как он теперь лишь заметил, произносила бабка с долей печали, будто даже и серебро означало уже некую разбавленность и невысшую пробу. Она ласково, но не сильно прижимала его к себе, пока ехали. За деревней возница остановил лошадь, но бабка Наталья властно крикнула: «Трогай!» — и возница Петр передернул плечами, экий, мол, голос, что-то он хотел ей сказать или возразить, но смолчал.
Он еще раз остановил, уже за кладбищем, и вновь «Тр-рогай!» — прикрикнула старуха, и он вновь погнал свою лошадку вперед, ни словом не возразив. Уже поднимались вверх, когда бабка Наталья, не ожидая остановки, как бы сама своей волей, при медленном вползании телеги на взгорье поцеловала внука и легко ссадила — он спрыгнул, как бы выпрыгнул из ее рук прямо в облако легкой пыли, и видел какие-то взмахи ее руки, и понял, что она его крестит. Оглянувшийся возница заметил уже сошедшего, отделившегося мальчишку, понял и хлестанул лошадку кнутом, и та прибавила ходу.
Теперь мальчик стоял на чистой, не пылящей дороге, а пыль клубилась за ними, уезжающими далеко. Он видел только пыль и лошадь, совсем маленькую».
Итак, подытожу. Хутор времен детства писателя — небольшое поселение в одну улицу, где двадцать домов, не больше. В поселении нет даже сельпо, а ближайшее, как и церковь, в Ново-Покровке. Огороды, пыльные улицы, отсутствие машин, много кошек… Так жил хутор в послевоенные годы. Полынь в рост человека, картошка, грядки, ночь с луной и уральские ливни затяжные. Из текста явствует, что через десять лет после 1947 года, о котором идет речь в повествовании, деревенька сия вымерла, что по времени совпадает с исчезновением и Марченкова. Хоть он есть еще в справочнике по Оренбургской области в 1960 году, но дни хутора уже сочтены, так как в 1974 году о Марченкове сведения отсутствуют.